был развернут полевой госпиталь. Туда перенесли 55 раненых, которые вкупе с двадцатью погибшими, что остались лежать на холмах, потому что некому было их оттуда забрать, увеличивали число потерь чуть более чем за один час боя до 75 человек.
Вокруг лагеря были расставлены часовые; и войско – командиры и рядовые лежали вповалку на земле в самом уравнительном беспорядке – мирно отошло ко сну.
Необычное затишье со стороны врага создало у него иллюзию победы. Ее заранее праздновали музыканты третьей бригады, допоздна играя нескончаемые военные марши; на спящие батальоны пролился волшебный лунный свет…
Но покой был обманчив. Жители сертанов достигли цели своей хитрости. Они выманили экспедицию до этой точки, и теперь перед ними в тылу оставался совершенно беззащитный обоз с боеприпасами и продовольствием. На следующий день они нападут одновременно в двух местах – на Фавеле и в Анжику, и если войско, победив на холме, бросится на мятежное поселение, то достигнет его, оставшись без боеприпасов, то есть безоружным.
Канудус
Однако это обстоятельство не тревожило тех, кто столь стремительно приблизился к центральному пункту операции.
Когда забрезжил рассвет 28-го числа, офицеры и рядовые, собравшись на господствующей высоте, занятой артиллерией, созерцали, наконец, «пещеру бандитов», по яркому выражению из распоряжений командующего экспедицией.
Канудус еще более разросся, но его первоначальный вид по сути не изменился, просто всё теперь увеличилось в размерах: та же краснота лачуг с глиняной крышей, редевших по мере приближения к вершинам холмов, окружавших компактное ядро поселения в излучине реки. Скопление домов, огибаемое рекой с юго-запада и северо-запада и укрываемое на севере и на востоке неровной линией холмов, постепенно представало в ясном сиянии утреннего часа и принимало совершенный вид неприступной крепости. Было видно, что, попав в лабиринт оврагов, образующих складки на окрестных территориях, воинское подразделение было бы вынуждено идти как будто узкими галереями колоссального плацдарма[281]. Нельзя было разглядеть ни одного доступного подхода.
Дорога из Жеремоабу, что в двухстах метрах впереди входила в поселение через сухое русло Ваза-Барриса, была с каждой стороны окружена траншеями, замаскированными непрерывными живыми изгородями из колючих бромелий. «Священная» дорога на Масакара – куда отправлялся в свои южные паломничества Консельейру – спускалась по холмам, между которых притулился Умбуранас; она также была совершенно непригодна. Дороги на Уауа и Варзея-да-Эму, на севере, были свободны, но чтобы добраться до них, требовался долгий и опасный путь в обход.
Почти достроенная новая церковь горделиво возносилась над скромным поселением двумя высокими башнями, венчая собою оборонную систему. Перед нею открыты были все дороги, вершины всех холмов и дно всех долин лежали перед ней как на ладони. У ружья стрелка, взгромоздившегося на ее прочные стены (им не хватало только пушечных амбразур или зубчатых бойниц), не было никаких недосягаемых зон.
Как мы видели, местность, которая напротив Фавелы, к северу, неровными уступами спускается к реке, слева выходит на широкую низменность, открывая доступ к Алту-ду-Мариу и цепи холмов, которые по ниспадающей линии выстроились по направлению к Старой фазенде.
Там с раннего утра, построившись в колонны, находилась третья бригада.
Справа нависала артиллерия. За ней – вторая и первая бригады. Войско встретило день в боевом построении. Однако, учитывая тактическое преимущество позиции, начать наступление должна была артиллерия (и ею же в значительной степени всё должно было ограничиться). Артиллерия, ведя по мятежному поселению навесной огонь с расстояния в 1200 метров, должна была в короткое время обеспечить самую полную победу.
Поэтому все надежды поначалу были сосредоточены на батареях полковника Олимпиу да Силвейры.
Эти надежды были так велики, что еще до первого выстрела, в шесть часов утра, собравшиеся вокруг пушек многочисленные бойцы других подразделений были нейтральными зрителями, с нетерпением ожидая увидеть ужасную в своем драматизме картину – Канудус, горящий под обстрелом, который окутает его подобием tunica molesta![282] Целое население будет заживо погребено в руинах пяти тысяч лачуг!
Еще одна иллюзия, которая будет жестоко разбита…
Первый выстрел вырвался из «Круппа» на крайнем правом фланге. Он, по сути, предопределил дальнейшие впечатляющие и опасные события.
Жагунсу ночевали подле войска, не покидая испещренных своими укрытиями склонов; не выходя наружу, они окружили его, чтобы осыпать пулями.
Дождь из пуль
Впоследствии, рассказывая об этом событии, командующий экспедицией признавался, что у него нет слов, чтобы описать сильнейший «дождь из пуль, падавших с холмов и поднимавшихся с равнин с ужасной свистящею (и оглушительной) музыкой». В свою очередь, командир первой колонны в своем рапорте сообщил, что за пять лет Парагвайской войны* ни разу не видел ничего подобного.
Действительно, жители сертанов показали удивительное упорство в стрельбе. Частые выстрелы жестоко грохотали, вспыхивали на склонах, как будто бы от единого запального шнура; сначала под обстрелом находилось лишенное укрытия войско, затем он всей мощью обрушился на артиллерию. Потери были огромны. Погибли десятки солдат и половина офицеров. Однако поредевшие артиллерийские расчеты остались стоять на раздавленном в считаные минуты холме, а среди них носился между батареями, невозмутимый, как на учебном стрельбище, старый солдат, спокойный и непоколебимый – не теряющий головы отважный полковник Олимпиу да Силвейра. Он принес спасение. В таких обстоятельствах оставить пушки равнялось бы разгрому…
Смятение и суматоха
По всем корпусам пронеслась волна тревоги. Инстинктивно, не целясь и не ожидая приказа, три тысячи ружей одновременно выстрелили по холмам. Всё это произошло в считаные минуты, и в считаные минуты на вытянутом участке, по которому бесцельно металась экспедиция, воцарилась самая плачевная суматоха.
Никто не отдавал приказов. Все действовали. Наугад, в смятении, без пространства для атаки или даже простейшего маневра, взводы, смешавшиеся вместе, стреляли не целясь поверх голов, чтобы не поубивать друг друга, а попасть в загадочного врага, что окружал их, неуловимый, появлявшийся повсюду и повсюду невидимый. В этом сумбуре 3-я бригада, что стояла на левом фланге, разделившись на колонны по батальонам с 7-м батальоном в авангарде, начала наступление, спускаясь в направлении Старой фазенды, откуда доносились самые громкие звуки выстрелов. Этот батальон, который четырьмя месяцами ранее взбирался на этот же холм в смятенном отступлении, бросив на дороге труп полковника Морейры Сезара, искупал вину за свое тогдашнее бегство. Вскоре к нему присоединился в этом искупительном порыве товарищ по несчастью – 9-й батальон. Авангардом руководил майор Кунья Матус.
Побежденные в ходе предыдущей экспедиции твердо вознамерились отплатить за обиду; их начальник, полковник Томпсон Флорес, во многом походил на несчастного командира, что пал там ранее. Боец он был первоклассный. Пусть он не обладал важнейшими качествами командира, и в особенности тем спокойствием духа, которое позволяет холодною головой задумывать маневры в разгар пылкого боя, – у него с достатком было отваги и почти презрения к самому страшному и сильному противнику, что делало его непревзойденным в бою. Это показала совершенная им бесстрашная атака. Он действовал самостоятельно, вопреки всей дисциплине, без приказа от начальства, с одною непоколебимой целью – довести в непрерывном наступлении до церковной площади с победой тех же солдат, которые четыре месяца назад бежали оттуда побежденными, наутек. Его бригада ринулась вперед, целиком оказавшись под прямым огнем скрывавшегося в траншеях неприятеля; и отойдя почти на сто метров от изначальной позиции, авангард превратился в стрелковый отряд. Полковник Флорес, возглавлявший его верхом на лошади, спешился, чтобы лично выстроить линию огня. По какому-то безудержному и ненужному велению храбрости он не сорвал с рукавов мундира блестящие манжеты из галунов, что делало его прекрасной мишенью жагунсу. Вскоре, когда наступление продолжилось, он пал замертво, пораженный выстрелом в грудь.
Потери
Его место занял майор Кунья Матус, достойно продолжив неблагоразумно спланированное наступление, ведь 7-й батальон был единственным среди всех подразделений, который не мог отступать на данном участке. Однако его командование не продолжилось долго. Вскоре он был выведен из строя меткой вражеской пулей и передал командование майору Карлусу Фредерику ди Меските. Тот, в свою очередь, вскоре был ранен пулей, и бригаду возглавил капитан, Перейра Пинту. Удивительно и страшно: за полчаса 7-й
