вы за врач вообще? С ними заодно? Ничего, полиция разберётся. Стоит мне выбраться отсюда.
Лицо расплылось в широчайшей ухмылке.
— Да-да. Тогда здесь основательно наведут порядок. И выяснят, не был ли милейший доктор Дреес причастен к убийству. К убийству журналиста. — Он коротко, зло рассмеялся. — Ха! Вы думали — сошло с рук. Столько лет, и ничего. А потом допустили промашку — заманили сюда меня. Откуда вам было знать, что милая Мия хранит записи того журналиста? Что покажет их мне? Что я пойму, кем он был? Просчитались, деревенские умники. — Он резко повернулся к Мие. — Как удобно, что из записей пропали целые страницы, правда? Те самые, на которых могло стояло имя, которому там не место. Или сразу несколько. А, Мия?
Он театрально всплеснул руками и прижал ладонь ко рту.
— Ой. — Заглянул в её встревоженное лицо; собственный спектакль доставлял ему извращённое удовольствие. — Кажется, я вас выдал. Простите, мама Мия.
Осёкся, уловил каламбур — и прыснул:
— Mamma Mia. Умора.
— Я действительно не знаю вашего друга и понятия не имею, что с ним. — Всё тот же ровный, терпеливый тон. Именно это невозмутимое спокойствие мгновенно отравило веселье и заново раздуло злобу. — Я бы с радостью помог, но вы должны мне это позволить. По какой-то причине у вас, похоже, галлюцинации. Однако всё поправимо. Нужно лишь разобраться. Поговорите со мной.
Бастиан не желал больше слушать. Эта выверенная, обволакивающая интонация только распаляла его. Он отмахнулся и зашагал прочь, не реагируя на слова, которые Мия кричала вслед. Он не мог их разобрать. Или не хотел.
Ноги несли его к сараю. С каждым шагом, с каждым метром, отделявшим его от тех двоих, мысли обретали чуть больше резкости. Он отдавал себе отчёт: его поведение минуту назад — да что там, сами мысли — были чистым безумием.
Нужно знать наверняка. Сошёл он с ума или ещё нет.
Но что, если Сафи снова окажется на пассажирском сиденье — живой, раненый? Опять бежать за Дреесом? А когда они вернутся вдвоём — Сафи будет лежать мёртвым на земле?
Некстати — до нелепости некстати — вспомнился фильм с Биллом Мюрреем: герой раз за разом проживает один и тот же день. «День сурка». Бастиан усмехнулся — и тут же одёрнул себя. Он идёт к мёртвому другу, который, может быть, вовсе не мёртв, потому что всё это ему привиделось, — и ухмыляется из-за какого-то чёртова сурка.
Распад рассудка шёл стремительно. Эмоции сменяли друг друга с частотой пульса. Как такое возможно?
Всхлип. Слёзы.
Он добрался до сарая, свернул на узкую тропинку. Рукавом смахнул влагу с лица и ещё издали увидел: пассажирское сиденье пусто. Взял правее, двинулся вдоль дощатой стены, вглядываясь — нет ли перед машиной неподвижного тела.
Дойдя до «Гольфа», остановился. Уставился на землю.
Пусто. Ни следа. Ничто не говорило о том, что здесь совсем недавно лежал мертвец.
Присел на корточки. Обшарил взглядом утоптанную землю, кое-где пробитую чахлыми пучками травы — искал пятно крови, отпечаток, хоть что-нибудь, способное подтвердить: он ещё в своём уме.
Ничего.
Выпрямился, рывком распахнул пассажирскую дверцу. Дотошно исследовал кожаное сиденье — спинку, подушку, каждую складку, каждую щель. Снова и снова.
Ничего.
Он чувствовал себя выпотрошенным. Лихорадочно перебирал в памяти всё подряд, силясь нащупать хоть какой-то росток объяснения тому, что происходило с ним со вчерашнего дня. Тщетно. Ни слов, ни связных мыслей — только образы, мелькающие с бешеной скоростью, кричаще-яркие.
Сафи на земле. Слипшиеся от крови волосы. Кровать с наручниками. Сумка Анны. Доктор Дреес, произносящий: Сафи мёртв. И тот же Дреес — непонимающий, чужой: Вашего друга я вовсе не знаю. Франциска. Штефан. Мать Франциски. Мия. Ширер…
Бастиан сполз по металлическому боку машины и осел на землю. Сарай качнулся перед глазами, накренился, казалось — вот-вот обрушится. Откуда-то — пронзительный, раздирающий крик.
Он зажал уши ладонями. Крик был невыносим.
И вдруг понял: кричит он сам.
Замолчал. Уронил голову на колени. Заплакал.
— Похоже, поиски вашей подруги так и не увенчались успехом.
Бастиан чуть приподнял голову — ровно настолько, чтобы увидеть обувь стоящего рядом человека.
Красные кроссовки.
https://nnmclub.to
ГЛАВА 30.
Бастиан поднял на Ширера мокрые глаза.
— Нет. Не было. Давно вы здесь?
— Где? В Киссахе?
Разговаривать сидя на земле с человеком, который стоит над тобой, — невежливо. Но Бастиану было не до приличий. Ничто уже не имело значения.
— Нет. Здесь. У этого проклятого сарая.
— Только что подошёл. — Ширер чуть склонил голову. — А чем вам сарай не угодил?
Бастиан всё-таки встал. Хватит терпеть, когда этот тип нависает над ним. Оттолкнувшись от земли, он выпрямился и машинально отряхнул ладонями брюки.
— Вы мне и расскажите. Уж вам-то наверняка лучше моего известно, что здесь раньше творилось. И что творится снова.
— Вот как?
Бастиан стоял вплотную, лицом к лицу. Между ними не больше метра.
Всё равно. Теперь всё равно. Хватит подбирать слова.
— С тех пор как я вчера приехал, всё полетело к чертям. Мой друг пропал. Анна где-то здесь — но никто её не видел. У меня такое чувство, будто вся ваша деревня насквозь прогнила. Злобная и подлая — до последнего дома.
Он попытался уловить хоть что-то в глазах Ширера. Камень. Ничего.
— Я уже не способен отличить то, что пережил, от того, что привиделось. И, если честно, мне это почти безразлично. Вдобавок я сам не понимаю, зачем всё это вам рассказываю. Но и это неважно. — Он выдержал паузу. — Я слышал, раньше ваша деревня состояла сплошь из психопатов и трусов. Не уверен, что с тех пор хоть что-нибудь изменилось.
Ширер шагнул вперёд. Их носы едва не соприкоснулись.
— Не смейте. Так. Говорить. О моей деревне. — Каждое слово падало, как удар. — И не судите о здешних людях. Вы понятия не имеете, что здесь произошло.
Бастиан и бровью не повёл — и сам себе поразился. Он никогда не слыл храбрецом. Всю жизнь обходил драки стороной. А сейчас целил в больное — сознательно, расчётливо.
— Может, я знаю больше, чем вы полагаете. Может, я нашёл записи, где довольно подробно описано, что здесь тогда творилось. Как ваши жители поджали хвосты перед горсткой безумцев. Как позволяли вытворять с собой что угодно. А потом и сами стали участвовать.
Ширер боролся с собой —
