это было видно невооружённым глазом. Дыхание сделалось рваным, частым. Бастиан чувствовал его жар на своём лице.
— Вы воображаете, будто что-то о нас знаете? — Голос Ширера упал до ровного, тихого тона, и это было страшнее любого крика. — Гарантирую: большая часть того, что вам якобы известно, отстоит от действительности на световые годы. И полагаю, вы вовсе не хотите узнать больше. Потому что это перевернёт ваш уютный мирок с ног на голову.
— Мой уютный мирок? — Бастиан криво усмехнулся. — Это вы ни черта не понимаете. Моя девушка и мой лучший друг исчезли. Здесь. В вашей деревне. Я не знаю, живы они или мертвы.
Он не отвёл взгляда.
— Я бьюсь с ветряными мельницами и вижу, что ни одна живая душа не готова мне помочь. Потому что жизни двух человек здешним либо безразличны, либо они опять трясутся от страха. Меня от этого воротит. — Голос упал до хриплого полушёпота. — А вы? На чьей вы стороне? Из тех, кого боятся? Или из тех, кто наложил в штаны?
Кулаки Ширера сжались. Разжались. Снова сжались. Бастиан наблюдал за этим с мрачным удовлетворением.
— Возможно, вам ещё представится случай это выяснить, — произнёс Ширер едва слышно. Прозвучало как приговор. — Это и кое-что ещё.
Нарочито медленно он отвернулся. Шаг. Другой. Замер. Обернулся. Губы поползли в ядовитой ухмылке.
— Вы представляете себе, как кричит человек, когда от боли лишается рассудка?
Пауза.
— Многие здесь это знают.
Ширер зашагал прочь и через мгновение скрылся за углом сарая.
Бастиан понимал: это было опасно. И ему было плевать.
Ширер — один из них. Никаких сомнений. Иначе зачем угрожать так откровенно? И он наверняка знает, что случилось с Анной. И с Сафи.
Сафи.
Образ друга вспыхнул с пугающей чёткостью — словно прошли не часы, а считаные мгновения с тех пор, как тот лежал у его ног. Волосы, слипшиеся от крови. Забит насмерть, как бродячий пёс.
Взгляд упал на площадку перед машиной — и снова нахлынуло: неудержимое, рвущееся из груди желание выкричать всё разом. Ярость. Отчаяние. Бессилие. Так же, как он уже кричал. Или как ему казалось, что кричал.
Я на пределе.
Но хуже отчаяния была утрата границы между реальным и мнимым. А из неё неумолимо следовало нечто по-настоящему страшное: возможно, дело во мне самом. Возможно, это расстройство психики. Оно могло давно зреть где-то в глубине — и теперь, в нечеловеческих обстоятельствах, прорваться наружу.
Он поднял глаза. Высокая тёмная стена сарая. И пошёл.
Мимо машины. Вдоль здания. К задней стене. Заметил свисающий брезент, уловил вонь — не обратил внимания.
Фраза из записей билась в голове, как пульс:
Мы прошли через весь сарай. Через дверь в задней стене вышли наружу.
Взгляд заскользил по хламу, загромоздившему тыльную сторону. Гнилые доски. Ржавые конструкции. Мусор. И посреди всего этого, примерно на середине стены, — дверь.
Та самая.
Бастиан перебрался через кусок брезента; под ним угадывалось что-то мягкое. Думать, что именно, он не стал. На последнем метре нога поехала, он едва не рухнул — но успел выбросить руку и упереться.
Дверь. Металлическая, побуревшая от ржавчины. Без особой надежды ухватился за ручку, нажал. Заперто. Как и следовало ожидать. Вышибить голыми руками — никаких шансов. Только тяжёлым инструментом.
Впрочем, инструмент, возможно, и не понадобится.
Он заметил это в тот же миг: наискось над дверным полотном в стену врезано окно. Что-то вроде верхнего света. Когда-то оно было застеклено, но теперь вместо стекла — древесно-волокнистая плита, прибитая изнутри к раме. Широкое, но невысокое. Сантиметров пятьдесят.
Достаточно.
Пульс участился. Вот он — шанс заглянуть внутрь. И я не имею права его упустить. Всё, что он узнал о секте и её чудовищных обрядах, происходило за этими стенами. Быть может, внутри найдётся хоть какой-то след — Анны или Сафи.
Он огляделся. Нужно что-то, на что можно встать. Взгляд остановился на широкой металлической раме — примерно метр на метр. Ржавчина разъела её основательно, но вес человека она, пожалуй, ещё выдержит.
Несколько попыток — и он подтянулся наверх. Окно оказалось на уровне груди.
Замер.
Что, если кто-то из них сейчас внутри?
А впрочем, какая разница? Захотят напасть — нападут и снаружи.
Если там есть то, чего никому не положено видеть, у них появится повод меня убрать.
Хотя разве этот повод не существует уже просто потому, что я торчу в этой проклятой дыре?
Хватит думать.
Он ударил по плите изо всех сил — насколько позволяла шаткая опора. Хватило с первого раза. Трухлявое дерево подалось, проломилось внутрь и с гулким грохотом обрушилось на пол.
Затаил дыхание. Вслушался до звона в ушах.
Шаги? Голоса? Хоть что-нибудь?
Тишина. Глухая. Абсолютная.
Осторожно заглянул в проём.
Поначалу — почти ничего. Тёмное нагромождение инвентаря в глубине сарая. Потом глаза начали привыкать.
Вверху проступили стропила. Кое-где в кровле не хватало черепицы, и сквозь прорехи сочился дневной свет. В левой стене — щели; тонкие световые лезвия втискивались сквозь них, рассекая пространство на узкие яркие полосы и непроглядный серый сумрак, в котором очертания предметов расплывались до полной неузнаваемости.
Отсюда ничего не разглядишь. Нужно лезть внутрь.
Он подтянулся на подоконнике и протиснул торс в проём. Перетянуть ноги, не рухнув по ту сторону, оказалось куда труднее. Наконец получилось. Он повис в оконном проёме ногами внутрь. До пола — около полутора метров. Терпимо, если внизу пусто. Но разглядеть, что там, невозможно.
Оставалось рискнуть.
С холодной, чужой самому себе решимостью Бастиан оттолкнулся и прыгнул.
Повезло. Приземлился мягко — в сено. Но оно было настолько сухим, что вокруг мгновенно взметнулось густое облако пыли, забившее горло. Кашляя, задыхаясь, он вскочил — и взвихрил ещё больше. Выпрямился. Стоял в мерцающем столбе света, пронизанном мириадами кружащихся пылинок.
Пригнувшись, протиснулся между двумя громоздкими машинами, высившимися по бокам, как спящие динозавры. Огляделся.
Воздух здесь был чище. Но в нём висело другое.
Запах. Странный, металлический — однако не ржавчина. Тяжёлый, густой, бьющий прямо в желудок.
Я знаю этот запах. И не мог его опознать. Если к запаху вообще применимо такое слово — он напоминал остывшее железо.
Бастиан попытался определить источник.
Первое, что бросилось в глаза, — стулья. Странные, с высокими спинками и непривычно глубокими сиденьями, расставленные кругом в центре сарая. Посередине круга — одинокий табурет. Дневной свет, падавший наискось сквозь прорехи в крыше, превращал сцену в театральную декорацию, застывшую в ожидании актёров.
Картина
