быть живым, – особенно глубоким.
Это может послужить утешением многим из нас: матери, у которой сын погиб в Афганистане; отцу четверых детей, вложившему все свои сбережения в финансовую пирамиду Бернарда Мейдоффа[6]; молодоженам, лишившимся работы или вынужденным трудиться за ничтожную плату, которой едва хватает на погашение грабительских студенческих кредитов, а значит, не смеющим и мечтать о покупке собственного дома. Казалось бы, для всех настали тяжелые времена. В эпоху, когда США переживают самые серьезные финансовые трудности со времен Великой депрессии, когда нам слишком часто является хорошо знакомый призрак войны, а будущее для многих остается туманным, мы начинаем понимать экзистенциальную тоску Толстого и его персонажей.
Как и все великие учителя, Толстой хорошо знал свой предмет. Его классной комнатой был весь мир, наставником – опыт, а испытания и ошибки – особенно ошибки – самыми надежными средствами обучения. Генри Джеймс метко назвал Толстого «отражателем столь же огромным, как природное озеро; чудовищем, подчиненным своему великому предмету – всей жизни»{9}.
Между тем жизнь Толстого представляла собой мешанину парадоксов, опутанную паутиной противоречий. Бородатый русский мудрец, чьи работы служили источником вдохновения для Махатмы Ганди[7] и Мартина Лютера Кинга[8], не чурался ни кровавого штыкового боя, ни жестокой дуэли с нанесшим ему оскорбление старым другом-писателем. Этот моралист, проповедовавший полное воздержание даже в браке, отличался ненасытным сексуальным аппетитом и имел внебрачного ребенка от местной крестьянской девушки. «Мне необходимо иметь женщину, – писал он в 25 лет в дневнике. – Сладострастие не дает мне минуты покоя»{10}; и снова, четыре года спустя: «Похоть мучит меня, опять лень, тоска и грусть. Все кажется вздор. Идеал недостижим, уж я погубил себя»{11}.
Во время службы в армии, когда Толстому было за двадцать, он, разглагольствуя перед друзьями об ответственности, проиграл в карты самое ценное, чем владел, – дом в Ясной Поляне, в котором родился. Надо полагать, земельный участок он все-таки сохранил, но, зная, что дорогую его сердцу усадьбу скоро снесут: разберут по доскам и кирпичикам, испытал чувство унижения, которое глубоко ранило его: «…я себе до того гадок, что желал бы забыть про свое существование»{12}, – написал Толстой в дневнике. Но уже через две недели снова взялся за старое: «Опять играл в карты и проиграл еще 200 р[ублей] сер[ебром]. Не могу дать себе слово перестать»{13}. Он по-прежнему увлекался азартными играми, устраивал попойки, путался с женщинами и бездельничал.
Толстой пытался обуздать свои страсти, ежедневно записывая правила поведения, как это делал его кумир Бенджамин Франклин[9], а на следующий день оценивал свои поступки. Оценки, увы, оставались плохими: «Смешно, 15-ти лет начавши писать правила, около 30 всё еще делать их, не поверив и не последовав ни одному, а все почему-то верится и хочется»{14}.
Человек, проповедовавший трезвость, до потери сознания напивался в обществе цыган и башкир. На язык этого пламенного патриота, в своих произведениях увековечившего историю России, французские, британские и немецкие мыслители повлияли куда сильнее, чем русские. Даже уникальный российский бренд – толстовское православие – куда больше походил на американское квакерство с его аскетизмом и прагматизмом, чем на традиционное христианство. Членам семьи и друзьям писатель рассказывал о радостях самопожертвования, но сам в роскошной столовой господского дома в Ясной Поляне продолжал наслаждаться изысканными блюдами, подаваемыми на привезенном из Европы фарфоре. Он прославлял семейное счастье, но в 82 года ушел из дома. Наконец, много лет предостерегая людей от соблазнов славы, к концу жизни приобрел мировую известность.
В последние годы его жизни в Ясную Поляну съезжались люди со всего света и спрашивали у графа совета по любым вопросам, какие только можно вообразить. Некий Джон Левитт, никому не известный американский фермер, в 1909 году написал Толстому письмо{15}, в котором благодарил русского мудреца за то, что тот открыл ему смысл жизни; следуя заветам Толстого, он попросил у графа взаймы $500. Это письмо, недавно опубликованное сотрудниками Российской академии наук, принесло Левитту 15 минут посмертной славы – о нем узнала крошечная группа ученых-славистов, – но осталось без ответа возмущенного Толстого, который предпочитал, чтобы у него просили советов, а не денег.
Уильяма Дженнингса Брайана, кандидата в президенты от Демократической партии, а позднее госсекретаря США в администрации Вудро Вильсона, во время визита в Ясную Поляну так увлекла беседа с Толстым, что он попросил Николая II, с которым должен был встречаться на следующий день, отложить аудиенцию. Действительно, в последние годы XIX века часто можно было услышать, что в России два царя – Николай II и Лев Толстой, причем последний был более почитаем.
В 1889 году, прочитав пространный очерк Толстого «О жизни», Эрнест Кросби, 33-летний американский дипломат, в то время работавший в Египте, решил, что дипломатия не его призвание, и следующие 27 лет жизни посвятил изучению творчества Толстого и чтению по всей стране лекций о нем.
В своем первом письме к Толстому Кросби благодарил графа за то, что тот открыл ему глаза на истинный смысл жизни, и делился с новообретенным духовным наставником своими размышлениями: «Я уверен, что уже никогда не стану тем скептиком, тем безнадежным и бесполезным человеком, кем был до того, как прочел Вашу книгу. Уверен, что вы будете тронуты, узнав, как благотворно влияете на людей другой крови из далеких стран»{16}.
Это радикальное изменение личности вряд ли тронуло влиятельного отца Кросби, который, используя семейные связи с будущим президентом США Теодором Рузвельтом, помогал сыну добиваться престижного дипломатического поста и, вероятно, надеялся на его более традиционную и прибыльную карьеру. Но даже Кросби-старший потерпел поражение в схватке с могущественной музой, вставшей между ним и его сыном. Правда, было решено, что если уж Эрнест собрался стать последователем Толстого, то по крайней мере должен сделать это красиво. Для этой цели мистер Кросби предоставил сыну летнее семейное поместье в Новой Англии в качестве убежища для его занятий русской литературой.
Почитаемый во всем мире пророк, вдохновивший Эрнеста Кросби своим призывом к вселенской любви, сам, однако, сталкивался с огромными трудностями, пытаясь любить свою семью и быть любимым ею. Бурная семейная жизнь Толстого давала богатый материал желтой прессе. Подобно тому как сегодня мы следим за судьбой героев реалити-шоу «Джон и Кейт плюс 8»[10], читатели всего мира следили за событиями, разворачивавшимися в саге «Лев и Соня плюс 8». (Супруга Толстого Софья родила графу 13 детей, однако пятеро из них умерли в детстве.) К концу
