себе, — сказала она. — Тебе нужнее.
Пауза повисла тяжёлая, но не пустая.
— Я думала, — тихо сказала Китнисс, — что в какой-то момент связь просто оборвётся. Не с криками. Просто… исчезнет. И всё. Тогда я хотя бы знала, что ты не мучился долго.
Пит выдохнул:
— Любопытное утешение.
— Это единственное утешение, которое у нас тут есть, — отрезала она. — Версию «долго и счастливо» нам не выдали.
Он сел рядом, на край подоконника, оставив между ними ладонь пространства.
— Мы вернулись. Все.
Китнисс смотрела на него так, будто проверяла: живой ли он на самом деле.
Пит достал из внутреннего кармана чёрную коробку и поставил на стол.
— Что это?
— Мое назначение, — сказал он. — Теперь я «официально» инструктор.
Китнисс прищурилась:
— Ты и так инструктор.
— Теперь это будет и на бумаге. — Пит чуть помедлил. — Они решили спрятать мои вылеты. Не от нас — от Капитолия. Если те поймут, что у нас есть такой ход, они вывернут правила. Перенесут управление ошейниками на удалённый контур, начнут ставить ловушки на саму попытку спасения.
Китнисс кивнула. В её лице не было согласия — было понимание, которое всегда приходит слишком поздно.
— Значит, ты снова пойдёшь.
Не вопрос.
— Да.
Она молчала секунду, две, потом подняла глаза.
— Тогда ты возьмёшь меня.
Пит не ответил сразу. Смотрел на неё внимательно — как на карту, где нужно найти не маршрут, а границу допустимого.
— Я не буду сидеть за стеклом и считать паузы, — добавила Китнисс жёстче. — И не буду слушать, как ты исчезаешь.
Пит поднял ладонь — не приказом, а жестом: подожди.
— Хорошо, — сказал он. —Я хочу, чтобы ты была в моей группе.
Китнисс не моргнула.
— И?
— И ты остаёшься со своим луком, — продолжил Пит. — Без «нового оружия», без чужих игрушек. Ты стреляешь тем, чему доверяешь – глупо давать тебе в руки винтовку, и ожидать лучших результатов. Тем более, что лук намного тише – как раз то, что нужно.
Она опустила взгляд на кулак со значком — и снова подняла, уже спокойнее.
— Ты боишься, что я не справлюсь?
— Я боюсь, что ты попытаешься справиться, перестав быть собой, — ответил Пит. — А это самое опасное.
Китнисс долго смотрела на него. Потом тихо сказала:
— Хорошо.
Это «хорошо» звучало как согласие на войну, а не на разговор.
Она сдвинулась ближе и положила голову ему на плечо — без предупреждений, без просьб. Как человек, который больше не держит свой груз один. Пит замер, чувствуя, как её дыхание проходит через ткань рубашки, и осторожно обнял её за плечи.
Она усмехнулась коротко, почти беззвучно, и ткнула его кулаком в грудь — не больно, больше для формы.
Потом подняла голову, посмотрела на него в упор и вдруг, словно решившись, коснулась губами его щеки — быстро, почти неловко, будто боялась, что передумает.
— Это тебе, — сказала она. — Чтобы не забывал возвращаться.
***
Он пришёл в пищевой блок в рамках очередного пункта расписания, который нужно пройти, чтобы голова не расползлась по швам. К тому же, встречи с семьей действительно помогали – после них становилось легче, он как будто возвращал свою человечность по кусочкам.
Дверь в цех закрывалась тяжелее, чем все двери в жилых коридорах. За ней воздух был другим: горячий, влажный, густой от пара. Металл звенел о металл; где-то шипела вода, где-то глухо стукали ящики. Свет сверху был такой же, как и везде — бесцветный, упрямый, — но здесь он отражался от мокрых поверхностей и казался ярче, чем должен.
Пит отметил камеру почти сразу — маленький “глаз” над проходом. Отметил и отпустил. Не за чем тут играть в тень.
Отец был в серой форме, но руки выдавали его лучше любых слов: кожа на костяшках потрескалась, под ногтями белела мука. Он не бросился навстречу, не улыбнулся широко — просто приподнял подбородок, будто подтверждая: да, ты пришёл, и лишь потеплевший взгляд выдавал его истинные эмоции.
— Время появилось, и решил зайти? — спросил он. Ни “как ты”, ни “держись”. Вопрос — как у мастера к подмастерью.
Пит кивнул.
Отец кивнул в ответ и, не тратя секунды, подвёл его к столу, где лежало тесто — тугое, ещё не поднявшееся, но уже тёплое, хранящее работу чужих рук.
— Держи вот так, — сказал отец и показал. Ладонь под низ, пальцы — сбоку, не давить, а поддерживать. — Не рви. Складывай.
Пит опустил руки.
Тепло ударило в кожу неожиданно. Не болью — ощущением. Липкость, упругость, мука, которая сразу цепляется за линию ладони и будто делает её чужой.
Запах дрожжей поднялся из миски — простой, плотный, и от него внутри на секунду стало пусто, как будто кто-то выключил звук.
Пит замер. Не надолго — совсем на короткий миг, за который организм всё равно успел отреагировать: сухость во рту, маленький провал под грудиной, желание отдёрнуть руки, как от горячего.
Он не отдёрнул.
Он вдохнул медленно — на четыре, как учила Аврелия, хотя сейчас рядом был не кабинет, а пар и металл. Выдох — длиннее. И ещё раз.
Он заставил себя смотреть не в пустоту, а в работу: как тесто тянется, где оно рвётся, сколько муки нужно, чтобы не липло, но и не стало сухим. Перевёл внимание в фактуру: шершавость стола, влажность воздуха, вес в запястьях.
Отец не стал спрашивать лишнего, или говорить “всё нормально”. Он просто придвинул к нему миску с водой и бросил щепотку муки на край теста — точным, экономным движением.
— Вот. Теперь складывай. Не дави сверху. Дай ему… — он замолчал, подбирая слово, и в итоге сказал простейшее: — Дай ему стать тем, чем оно должно.
Пит кивнул и принялся за работу.
Сначала движения были неловкими — слишком осторожными, как будто любое давление могло сломать не тесто, а его самого. Потом ладони нашли ритм. Не привычный, но рабочий: повернул, сложил, прижал ребром, повернул снова. Тесто отвечало — сопротивлялось и поддавалось.
Где-то рядом прошёл человек с тележкой, колёса скрипнули, и на секунду Пит ощутил чужой взгляд — не любопытный, а оценивающий. Здесь всё оценивают. Даже то, как ты месишь тесто.
Отец чуть встал корпусом так, чтобы закрыть Пита от прохода, не делая из его визита спектакля для
