всех желающих. Просто чуть сместился — как закрывают печь спиной от сквозняка.
— Нормы сегодня опять урезали, — сказал он, будто продолжая разговор о тесте. — Муки меньше, воды меньше. Но если руки помнят — всё равно получится.
В этих словах не было жалобы. Было то, на чём держится жизнь: “работай — и будет”.
Пит поймал себя на том, что слушает.
— Сколько у вас смена длится? — спросил он, и сам удивился, что вопрос вышел таким простым, житейским.
— До двух. Иногда в три заканчиваем, — ответил отец. — Райан рядом, помогает. Мать… — он взглянул в сторону, где у раковины стояла женщина в той же серой форме, и не договорил. Это было слишком личным даже здесь. — Держится.
Пит снова сложил тесто, прижал, повернул. Запах всё ещё был рядом, но уже не бил. Он стал фоном — как гул вентиляции, который можно пережить.
Сигнал смены прозвучал резко — короткий, без просьбы. Люди вокруг не вздрогнули, просто ускорились. Здесь всё делалось так: без “ещё минутку”.
Отец вытер руки о полотенце, глянул на Пита.
— Всё, — сказал он. — Хватит на сегодня.
Пит медленно снял тесто с ладоней, смыл муку в холодной воде. Кожа под водой казалась тонкой, почти прозрачной. Он смотрел, как белёсые следы уходят в слив, и чувствовал, как в разуме встает на место еще один крохотный кусочек мозаики.
Отец положил на стол маленький свёрток — салфетка, в ней краюха, с корочкой, как он любил. Просто хлеб.
Подвинул ближе — как в прошлый раз. Без давления, не настаивая – но предлагая.
— Держи, — сказал он.
Пит взял. Тёплый тяжёлый сверток в руке, запах — не сладкий, не искусственный. Настоящий.
— Спасибо, — сказал он тихо.
Отец кивнул и, не задерживаясь, вернулся к столу, к мискам, к работе.
***
Свою комнату Пит иногда мысленно называл «каморкой» — по привычке из Двенадцатого. Узкая кровать, стул, маленький стол, встроенный в стену, и шкаф, где висело всё его имущество, умещающееся на нескольких вешалках.
Теперь в этой клетке появилась ещё одна вещь, которой не было ни в одном инвентаризационном листе.
Пит сел за стол, достал чёрную коробку, открыл и выложил коммуникатор на поверхность. На фоне поцарапанного металла гладкий матовый корпус казался чужим — как капля ночи среди дневного света.
Он какое-то время просто смотрел, привыкая к мысли, что одним движением пальца может позвать не человека, а саму войну — упакованную в короткую строку.
Провёл по краю.
Полоска индикатора вспыхнула мягким светом и осталась гореть. На внутренней поверхности проступили буквы — нечётко, но читаемо.
Протокол «Призрак» активирован.
Канал: закрытый.
Отправитель: Х.
Следующая строка появилась с задержкой, будто тот, кто писал, думал дольше, чем ему хотелось.
Цель № 1: инженер гидроузла Третьего дистрикта.
Подробности в файле. Время — по готовности.
— Х.
Никаких пояснений. Никаких «это важно». Только координаты, краткая справка: возраст, привычки, маршрут от дома до работы и обратно.
Пит дочитал и выключил коммуникатор. Полоска света погасла, оставив в глазах лёгкое жжение — как после резкого мигания лампы.
Он откинулся на спинку стула, положил руки на стол и некоторое время сидел, впитывая новую реальность.
До этого момента всё можно было считать разовой акцией — рискованной, но всё же подчинённой логике спасения своих. Теперь начиналось другое. Не защита – охота.
Он подумал о Боггсе и его короткой усмешке. О Джоанне, которая будет смеяться и дальше — но уже по-другому. О Лин, о её внимательном молчании. О Нове у люка — неподвижной, готовой к любому исходу. О Рейке, который впервые понял цену тишины не умом, а кожей. И о Китнисс — о её «хорошо» и о коротком, почти неловком поцелуе в щёку, который вдруг оказался сильнее любой присяги.
Коммуникатор лежал между его ладонями, как маленький тяжёлый якорь.
Пит убрал устройство во внутренний карман, встал и на секунду задержался у двери — будто слушал не шаги и не голоса, а собственное решение.
— Ладно, — тихо сказал он. — Посмотрим, кто кого.
В коридоре было пусто. Но, выходя, он поймал себя на странном: впервые за долгое время пустота не казалась одиночеством.
Глава 17
Папка была чёрной. Никаких отметок — только тонкая белёсая полоска по краю корешка: след от пальцев, уже не в первый раз раскрывавших её.
Пит сидел за узким столом в маленьком брифинг-кабинете. Тот же бетон, тот же низкий гул вентиляции, тот же свет, от которого ломило глаза. На стене — голографический экран в дежурном режиме: карта Панема едва заметно пульсировала бледными огнями.
— Открой, — сказал Хэймитч, ставя рядом с папкой металлическую кружку.
От кружки пахло кофе, но Пит знал: там не только кофе.
Плутарх устроился напротив, откинувшись на спинку так, будто они собрались не на военный брифинг, а на вечерний покер.
Пит подтянул папку к себе. Пластик отдавал холодом.
Внутри — распечатки. ГЭС в Третьем дистрикте: вид сверху, разрез, подписи мелким чётким шрифтом. Расписание смен. Таблицы, где вода превращалась в киловатты и проценты нагрузки. Диаграммы «естественных отклонений». Всё аккуратно, почти педантично.
Снова Третий, — отметил он про себя. Неделю назад они вытаскивали оттуда Боггса и его людей. Теперь возвращались — уже не спасать.
— Гидроузел «Тридцать-три», — сказал Плутарх. — Официально — объект второй категории. Фактически — одна из артерий, качающих электричество в тот сектор Капитолия, где сидит половина их штаба наблюдения. Не весь город — только нужный кусок. Поэтому и удобно.
Пит изучал схему так, будто это был не узел, а чей-то мозг. Линии шлюзов, обходные каналы, лестницы техперсонала — жилки и нервы.
— Старший инженер ночной смены, — продолжил Плутарх, придвигая отдельный лист. — Ланрик Хоуп. Сорок восемь лет. Гидроэлектрик в третьем поколении. Верный системе. Два ордена за «стабилизацию энергоснабжения во время чрезвычайных ситуаций». Живёт при станции — в город выбирается раз в неделю. Смены у него как метроном.
На фотографии — мужчина с усталым лицом и плотной шеей. В нагрудном кармане комбинезона торчал уголок чего-то яркого — детский рисунок или открытка, сложенная вчетверо. Ничего броского. Но цифры под снимком были говорящими сами по себе: обходы, повторы, привычки, время на лестницах, время у щитов.
Пит задержал взгляд на фото дольше, чем требовалось.
— Он не кровавый палач и не подавитель бунтов, — вставил Хэймитч.
