молчали. В тот же день она получила письмо от Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой:
Дорогая Лина! Обнимаю тебя, всеми мыслями и всем сердцем с тобой… Что сказать тебе? Надо перенести и это со всем твоим мужеством, со всей твоей жизненной силой. Целую крепко, твоя Ольга Книппер-Чехова.
У гроба Ангелина Иосифовна стояла рядом с Шуриком и Ольгой Андровской, знаменитой актрисой, своей самой близкой подругой.
После смерти Фадеева прошло сорок четыре года. Нет в живых ни Шурика, ни Андровской. День смерти Фадеева Степанова помнила всегда, и близкие знали, что 13 мая она не подходит к телефону. Кто может проникнуть в тайну чужой жизни, чужих мыслей? Спустя столько лет все для нее было живо, как будто прошлое было вчера. Что пишут о ней и Фадееве, она не читала. Слухи доносились, но все это ее мало занимало.
В последние годы жизни она редко общалась с людьми, на улицу почти не выходила, пустых разговоров не любила, телефонную трубку брала лишь в определенные часы, их знали только самые близкие ей люди. Раз в год, 23 ноября, к ней приезжали те, кто помнил о ее дне рождения: Ия Саввина, Татьяна Лаврова, когда был здоров, Ефремов, директор театра, его помощники, при жизни всегда бывал Иннокентий Смоктуновский. В эти вечера она любила вспоминать, забавляла друзей рассказами о том, что помнила и знала только она. Так родились ее «Сказки старого МХАТа», как с юмором она назвала свои бесчисленные истории.
Рассказ первый
Денег у меня не было. Не знаю, кто и когда рассказал Станиславскому, как я завтракаю. А завтракала я так: брала стакан чаю, один ванильный сухарик и две сушки. И вот в один прекрасный день, как говорится в сказках, когда мы были в буфете, подошел ко мне Константин Сергеевич, взял за руку, подвел к буфетной стойке, за которой стоял Прокофьев – был у нас такой буфетчик, очень преданный театру, великолепный кулинар. В Москве даже говорили: «Пойдем в Художественный театр, посмотрим хороший спектакль и съедим расстегай Прокофьева». Константин Сергеевич сказал Алексею Александровичу: «Вот тебе наша актриса, смотри, какая она худенькая, бледненькая, подкорми ее».
С этого дня я стала получать вместе со своим стаканом чая пакетик, в котором были или пирожок, или бутерброд, или яблоко, или конфеты… Я, конечно, брала и ела, но очень беспокоилась. Думаю, ну как это, вдруг подойдет ко мне Прокофьев и скажет: «Давайте деньги»? А у меня их нет. И вот однажды подсел ко мне за столик Николай Афанасьевич Подгорный, был у нас такой актер старшего поколения. Увидел, как я развертываю пакетик, и спросил: «Что вы приносите из дому?» Я все рассказала ему, добавив, что очень волнуюсь: попросят деньги, а у меня их нет. Он ушел к буфетной стойке, вернулся и говорит: «Ешьте спокойно, все оплачивает Константин Сергеевич».
Рассказ второй
Это был 1928 год. Праздновали 30-летие Художественного театра. Я в театре уже четыре года, и вот начались приготовления к юбилею.
Было решено, что молодые актеры привезут на извозчике основателей театра. Поедут за ними домой и привезут в театр. Но когда стали распределять, кому и за кем ехать, начались обиды. Решили устроить лотерею. Билетики сложили в вазу, на каждом была фамилия юбиляра, которого надо будет привезти, и вот нам предложили вытаскивать эти билетики.
Я «вытащила» Станиславского. Счастлива была, конечно, безумно! Накануне меня предупредили, чтобы я была заранее в театре, хорошо одетая.
Предстоит ехать домой к Станиславскому! Специальный был извозчик, улучшенного типа, так сказать. Я надела такое розовое платье, новенькое, хорошенькое. Дали мне большой букет роз, тоже розовых. Когда я посмотрела на себя в зеркало, мне очень понравилась вся эта картинка, и я с большим воодушевлением села на извозчика и поехала за Константином Сергеевичем. Ехала и воображала себе: я снимаю свое невзрачное пальто, в розовом платье с букетом цветов подхожу к Станиславскому, и он очень будет этим доволен. Но вышло не так.
Когда я открыла двери дома Станиславского, то увидела, что Константин Сергеевич сидит в вестибюле в застегнутом пальто, с белым кашне вокруг шеи и нервно притоптывает одной ногой, видимо, уже в ожидании. Я сказала: «Здравствуйте, Константин Сергеевич!» Он ответил: «Здравствуйте! Что так долго?» Недовольно сказал. Я подошла, подала букет, сказала, что это от театра. Он ответил «спасибо» и не глядя положил его рядом со шляпой на скамью. «Маша, – сказал он громко. – Я еду!» Раздались торопливые шаги. «Сейчас, сейчас!» – и вошла Мария Петровна Лилина, жена Станиславского, замечательная актриса. Ее считали самой тонкой и глубокой актрисой старого Художественного театра. На вытянутых руках она держала на весу большой сверток. Подошла ко мне и сказала: «Держи! Только осторожно! Протяни руки. – И подала мне этот сверток. – Это крахмальная рубашка Константина Сергеевича, ты отдашь ее Куприянычу. (Это был костюмер, он всегда одевал Станиславского. Пользовался его особым доверием и служил в театре со дня основания, умер перед войной.) Отдашь и скажешь: если он вдруг вспотеет или что-то случится, чтобы было поменяно». Константин Сергеевич наклонился, Мария Петровна была маленькая, поцеловал ее, она перекрестила его и сказала: «С Богом». И мы поехали. Ехали мы молча. Лицо Станиславского было серьезным, спокойным, и только глаза блестели и выражали волнение.
Мы подъехали к освещенному театру. Прямо у входа стояла группа актеров, встречавших нас. Они приветствовали Константина Сергеевича негромко, без возгласов, без аплодисментов. Помогли ему сойти с пролетки и повели в театр. Ко мне подошел администратор Федор Николаевич Михальский. (Это ему Станиславский писал когда-то: «Если бы Вы могли заглянуть в наши сердца и понять, что в них происходит, Вы бы удивились и были горды. Вы один из немногих, который сумел заслужить всеобщую единодушную любовь и признание всех, начиная с актеров и кончая рабочими».) Он спросил меня: «Это что?» Я ему объяснила, сказала, что надо отдать Куприянычу и надо держать на весу, чтобы не помялось. Он ответил: «Все будет сделано», подхватил сверток и умчался с ним в театр. Я шла к артистическому подъезду счастливая-счастливая…
Каким-то таинственным образом Ангелина Иосифовна сохранила до конца своих дней и женское очарование, и трезвый ум, и даже жизненные силы.
Сколько бы она ни говорила о том, что «с театром кончено», судьба МХАТа волновала ее. Она прекрасно понимала, что время изменилось, что нынешний театр не имеет никакого отношения к тому великому театру, в котором прожила жизнь, тому театру, вместе с которым
