ей самой пришлось познать очень разные периоды. Но ее учителя – Станиславский и Немирович-Данченко – всегда были живы для нее. Сколько раз, уже уйдя из театра, она возвращалась мыслями к своей юности, к тем дням, когда играла с Константином Сергеевичем.
22 мая 1928 года она впервые сыграла Аню в «Вишневом саде». Ввод был срочный, на подготовку были даны три дня. Работал с ней сам Станиславский. «Музыка русской жизни» и размышления о ней были разлиты в воздухе этого спектакля. Раневскую играла Книппер-Чехова, Гаева – Станиславский. Станиславский репетировал со Степановой дома, поил чаем с вареньем, приглядывался к ней, прозорливо понимая, что ее юность и прелесть могут поразительно точно соответствовать чеховской Ане. Лиризм, присущий ее дарованию, соединялся с жесткостью, особой пленительной сухостью, «дворянской сухостью», столь необходимой для этой роли. «Вишневый сад» Степанова играла долго. После Ани (ее она играла двадцать лет) выходила на сцену Шарлоттой уже в новой постановке «Вишневого сада», а в октябре 1966 года сыграла Раневскую. То была давняя мечта актрисы, но Раневскую она сыграла всего четыре раза, заменяя болеющую Тарасову. Все это было очень давно…
Рассказ третий
Вот все обвиняют Станиславского и Немировича-Данченко, что они очень долго готовили спектакли: ну, МХАТ – это годами, месяцами… А почему это происходило? Потому, что они создавали труппу, возились с нами, с молодежью, иногда репетировали днями одну и ту же сцену, чтобы сделать из нас актеров. У Константина Сергеевича была своя терминология, например: «открыть калитку чувств», могущественное «если бы»: «Если бы это случилось с вами…», «Если бы вам задали этот вопрос…». Он очень следил за физическим состоянием актера, говорил: «Посмотрите, как скрипач укладывает свою скрипку в бархатный футляр – осторожно, тихо, это его инструмент; как он вытирает его, когда ему нужно натянуть струнку. А вы как поступаете с собой? Берегите себя, у вас нет другого инструмента. Вы – инструмент. Занимайтесь балетом и акробатикой». У меня был такой случай. Я размахивала руками, много лишних жестов. Он посадил меня «на руки». Я просидела «на руках» неделю, репетируя Софью в «Горе от ума». Урок оказался замечательным. Потом через неделю руки спокойно легли, я уже делала жесты по своему велению, а не беспорядочно, как раньше.
Станиславский очень любил слова: «не верю», это известно. «Нет, не верю», – и начинал репетировать сцену сначала. В тот день он сказал: «Я ищу чувство правды». Стал репетировать со мной. Верю – не верю. Я репетирую, он останавливает. Опять: «Не верю!» Опять: «Не верю!» Я прихожу в отчаяние, и, когда наступает последнее «не верю», я всхлипываю. Он говорит: «Что, слезки? Успокойтесь, пожалуйста. Вы будете продолжать, а я пойду в буфет и выпью нарзана». И ушел. Перерыв. Все ушли. А я села в уголок и стала думать о том, что никуда не гожусь. И зачем я пошла в актрисы? И вообще никаких чувств у меня нет, и я хочу домой, к маме. Слезы лились, платок был совсем мокрый. Вдруг слышу шаги: кто-то идет, подходит ко мне. Я наклонилась, уставилась в пол. И вдруг что-то опускается мне на колени. Смотрю: пирожные. Поднимаю голову и вижу: стоят наши замечательные актеры Массальский и Ершов. Они говорят мне: «Ешь, ешь! И терпи, терпи. Скоро он придет. Ну бывает так, что он застрянет на какой-нибудь сцене, а потом все кончается хорошо. Ешь и смотри». Они отходят шага на три от меня, берутся под руки и, поднимая то одну, то другую ногу, весело, бодро исполняют:
Ангелина, вот она какая,
Ангелина, тощая, худая.
Ангелина играет и в кино,
чувство правды все равно
потеряла уж давно[7].
Хохочут, я тоже начинаю смеяться, все как рукой сняло… Появляется Константин Сергеевич и, как опытный педагог, начинает репетировать другую сцену. И все идет своим чередом, чувство правды находится, и репетиция кончается удачно. Он подходит ко мне и похлопывает по плечу, наверно, понимая, что такое «муки творчества».
Всякий раз, уходя от нее, я поражался внутренней силе этой необыкновенно одаренной женщины, прожившей длинную, очень нелегкую, драматичную и счастливую жизнь. Она рано вышла замуж за режиссера МХАТа Николая Михайловича Горчакова.
Дом в Кривоарбатском переулке, где они жили, был известен театральной Москве. За стеной – Николай Волков и Бэлла Казароза (квартира была коммунальная). Николай Дмитриевич был красивый человек, делал инсценировки, писал либретто. Он – автор инсценировки «Анны Карениной», прославленного спектакля МХАТа тридцатых годов. Им на старости лет увлеклась Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, когда Бэллочки уже не было в живых. Бэлла Казароза была маленькой актрисой, до революции играла в петербургском «Доме интермедий», которым руководили Мейерхольд, художник Сапунов и поэт Михаил Кузмин. Там она пела тихим, прозрачно-нежным голосочком коротенькие простенькие песенки Михаила Кузмина и танцевала в негритянском скетче «Блэк энд уайт», поставленном Мейерхольдом. Артистичность была основным свойством ее натуры, это и притягивало к ней молоденькую Лину Степанову: в начинающей актрисе жило неутомимое и жадное любопытство – все привлекало ее. Казароза покончила жизнь самоубийством в одном из немецких санаториев в 1929 году.
Степанова любила вспоминать, как уютно ей было сидеть на большом диване красного дерева, как до хрипоты спорили Марков и Эрдман, как иронически ухмылялся Бабель и обрушивал на слушателей свои рассказы загадочно посмеивающийся Юрий Олеша. Сиживали порой до утра перед огромным окном, за которым виднелся классический арбатский пейзаж. На стенах висели старинные гравюры, рисунки друзей-художников Василия Шухаева и Александра Яковлева.
Вечера текли жизнерадостно и счастливо. Здесь, в доме Волкова и Казарозы, в 1928 году Степанова встретилась с Николаем Эрдманом.
В 1995 году вышла небольшая книга «Письма. Николай Эрдман и Ангелина Степанова»[8]. Время молодости писателя и актрисы…
Ангелина Иосифовна уже не работала во МХАТе, когда ей попался в руки сборник воспоминаний о Николае Эрдмане и она наткнулась на комментарий критика Александра Свободина к одному из писем Николая Робертовича, где он писал:
Я истратил все свое красноречие на письма и все свои деньги на телеграммы, и все-таки безумная женщина выехала сегодня в Енисейск и сделала из меня декабриста.
Дата письма – 14 декабря 1933 года. Комментатор написал: «Речь идет об актрисе МХАТ А.И. Степановой, приезжавшей в Енисейск к Эрдману».
Она пришла в негодование. Это выражалось у нее всегда по-степановски, без длинных монологов, криков, истерик, – сухо и жестко.
Трудно представить, как была уязвлена Степанова
